«Любовь к трем апельсинам» Прокофьева — это уникальный случай в истории оперы, где старинная комедия масок получила второе рождение в эпоху авангарда, и произошло это на пересечении сразу нескольких культурных линий, которые сошлись в одной точке благодаря гению композитора и его страстному увлечению театром. Прокофьев, познакомившись со сценарием, разработанным Мейерхольдом и его соратниками еще в 1914–1917 годах для журнала «Любовь к трем апельсинам», был настолько очарован «смесью сказки, шутки и сатиры», что, уехав в Америку, загорелся идеей написать оперу на этот сюжет . В отличие от итальянских композиторов, которые тоже обращались к комедии дель арте (Бузони, Масканьи), Прокофьев создал произведение, где маски стали не просто узнаваемыми персонажами, а частью глобальной игровой конструкции, пронизанной иронией и саморефлексией театра .
В опере действуют не только традиционные Панталоне, Труффальдино и другие маски, но и целые группы «зрителей» — Трагики, Комики, Лирики, Пустоголовые, которые постоянно вмешиваются в действие, требуя от спектакля соответствия своим вкусам . Этот гениальный ход превращает оперу в театр в театре, где все условно и пародийно: здесь нет серьезных героев, а есть лишь комические типы, включая «страдающего» Принца, «злодейских» заговорщиков Леандра и Клариче и даже волшебников Челия и Фату Моргану, которые режутся в карты под адский пляс чертенят . Прокофьев сознательно уходит от психологизма, который доминировал в опере XIX века, и возвращает театру его игровую, почти ярмарочную природу, где главное — не верить, а смеяться, удивляться и наслаждаться виртуозной динамикой действия .
Музыкальный язык оперы идеально соответствует этой эстетике: отказ от завершенных арий, сжатые речитативные диалоги, стремительно развивающаяся оркестровая партия, где каждый персонаж имеет свой скупой, но узнаваемый лейтмотив . Знаменитый Марш из «Трех апельсинов» стал, пожалуй, самым узнаваемым фрагментом всей прокофьевской музыки — и это не случайно, потому что в нем сконцентрирована та самая энергия чистого театра, которая не требует перевода и понятна любому слушателю . Когда критики после премьеры в Чикаго 1921 года гадали, над кем же смеется композитор — над оперным жанром, над публикой или над самим собой, Прокофьев отвечал просто: «Я просто сочинял веселое представление» . В этой простоте и скрыт главный секрет «Апельсинов»: ХХ век, уставший от психологических драм и вагнеровских мистерий, нашел в комедии масок то лекарство от скуки, которое позволяет искусству оставаться живым, дерзким и по-настоящему свободным .