Сотрудничество Прокофьева и Эйзенштейна стало уникальным явлением в истории мирового кинематографа — случаем, когда два гения не просто работали на одной площадке, а создавали новый язык, где музыка и изображение рождались в постоянном диалоге, подстраиваясь друг под друга с почти телепатической точностью . Начав с «Александра Невского» в 1938 году, они выработали метод, который Эйзенштейн назвал «вертикальным монтажом»: композитор и режиссёр настолько сжились с материалом, что иногда музыка писалась до съёмок, и тогда камера следовала за ритмом партитуры, а иногда Эйзенштейн монтировал готовые куски, и Прокофьев создавал «музыкальный эквивалент изображения», запоминая каждую деталь сцены после нескольких просмотров .
Особенность прокофьевского подхода к киномузыке проявилась в удивительной способности мыслить «кадрово» — его музыка обладает такой зримостью, что слушатель как будто видит происходящее даже без картинки, и именно эта черта позволила впоследствии превратить киномузыку в самостоятельные концертные произведения . В «Александре Невском» композитор делит музыкальный мир на две полярные сферы: русскую, с её песенностью, фольклорными интонациями и узнаваемыми тембрами народных инструментов, и тевтонскую, для которой он сознательно искал «неприятные для уха» звучания, используя механистические ритмы и диссонансы . Работая над звуком, Прокофьев проявлял себя как настоящий экспериментатор — он проводил часы у микрофона, добиваясь искажённого, почти инфернального звучания, и изобрёл даже «перевёрнутую» оркестровку, где тихие инструменты располагались вблизи, а громкие вдалеке, чтобы создать нужный эффект устрашения .
В «Иване Грозном», второй совместной работе, Эйзенштейн сразу обещал композитору «великое раздолье», и Прокофьев создал грандиозную партитуру, где для воплощения образа царя и его эпохи использовал архетипические основы русской музыкальной ментальности — знаменный распев, фольклорные плачи, православные песнопения, сплавляя их с собственным стилем и общеевропейскими традициями . Эйзенштейн был потрясён тем, как музыка создаёт «незабываемый образ железной тупорылой свиньи» тевтонских рыцарей и как в «Поле мёртвых» интонации народного плача обретают вселенскую скорбь . После триумфа фильмов Прокофьев создал на основе музыки «Невского» кантату, а из материалов «Грозного» уже после смерти обоих авторов была составлена оратория — и оба эти произведения вошли в золотой фонд мировой музыки, доказав, что киномузыка может жить не только на плёнке, но и в концертном зале .